Мой друг, спутник, участник многих моих начинаний, внимательный слушатель и мудрый советчик….

Когда-то давно, когда мне было лет пятнадцать, во сне ко мне пришли двое детей, тогда назвавших меня мамой – мальчишка и девчонка. Попозже, в двадцать два, когда мне захотелось чувствовать рядом руку и сердце друга, существа, думающего и чувствующего в унисон со мной, существа, которому не нужно долго объяснять очевидные для меня вещи, я решила позвать одного из них.

Позвала. Девочка отошла в сторону, пропустив брата вперед. И он пришел, тот, кого я звала и ждала.

На третий день после тщательно выстроенного колдовского действа, где были предусмотрены все возможные барьеры для чужаков, чтоб войти мог только званный, я услышала, что он со мной. И радостно сообщила всем, что беременна. Это было в апреле, и до середины мая эти «все» ждали подтверждения того, что мне было понятно сразу. Они ждали подтверждений, а я болтала со своим будущим ребенком, и мне уже было ни до кого. Так что, девять с половиной месяцев мы приноравливались друг к другу, узнавали друг друга и учились друг друга любить. Я сочиняла ему сказки, посвящала ему стихи, рассказывала о том, что виделось мне важным, а он дарил мне свои внимание и любовь.

К концу этого срока стало понятным, что взаимопонимание выстроилось. Так, когда схватки начались 30 декабря, я убедила своего ребенка в том, что новый год встречать в обществе пьяно-похмельных медиков – не лучшая идея. Схватки прекратились, и мой сын потерпел рождаться еще неделю.

А потом…. Потом сын мой, пока еще был совсем малышом, был терпелив и покладист, потому что его мама, существо творческое, вовсе не склонна была с ним носиться. Т.е., я с ним носилась буквально – по Москве. Запереть себя в четырех стенах потому, что у меня маленький ребенок, мне в голову не приходило. Я хватала дитё подмышку, кидала в сумку его бутылки и подгузники, и моталась по друзьям и мастерским вместе с ним. Я не помню, чтоб он когда-нибудь ныл, капризничал, и вообще, – мешал бы мне общаться, вытягивая внимание на себя. И рос тусовщиком.

В три года он уже точно знал, что мама – существо нежное, хрупкое, растение оранжерейное, нуждается в заботе и защите, и брал на себя эту заботу в той мере, в какой было по силам. В четыре он не будил меня по утрам, самостоятельно разбираясь с молоком и заранее нарезанным сыром в холодильнике, с хлебом в хлебнице, и умел тихо возиться в своем углу, пока я не высплюсь. Зато, вечер принадлежал ему. И мы разговаривали, я отвечала на его вопросы, рассказывала истории и читала сказки. Конечно, обычные «семейные разборки» бывали, и не раз. Иногда, потому что он упирался, и не желал ничего понимать со всем козерожьим упрямством. Чаще, потому что я не могла справиться со своими настроениями, и срывалась на нем, бездумно пользуясь его терпением и любовью. Но тепла и понимания было больше. Много больше, чем чего-то иного.

Где бы мы с ним ни оказывались, в какую бы компанию ни попадали вместе, он всегда вызывал всеобщее восхищение своими умом, тактом, недетской (с точки зрения людей) рассудительностью и глубиной суждений. Я любовалась и гордилась своим сыном, а он любовался и гордился мамой, хотя и огорчался очень тому, что никто из его друзей сразу не верил, что это его мама. Думали, что старшая сестра. Но когда верили, то завидовали, и он гордился еще пуще.

Как-то так само получилось, что росли мы вместе. Он – рос буквально, из малыша становясь мальчиком, из мальчика – подростком, юношей, мужчиной. А я, я росла внутри себя, учась у него и с ним многому. Это именно он научил меня слушать небо. Однажды, возвращаясь из садика, он притормозил, уставившись на очень красивое закатное небо. Мы вместе полюбовались немножко, и я потянула его дальше. «Подожди, мам, послушай, – оно звенит!» – сказал мой сын, упираясь. Я прислушалась. Оно звенело всеми своими красками. С тех пор я стала не только смотреть, но и слушать все, что попадалось на глаза. А сколько раз его вопросы заставляли меня задуматься о вещах, казавшихся очевидными, посмотреть на эти вещи с других, непривычных сторон! А сколько раз я пересматривала свое отношение к каким-то вещам, наткнувшись на его непробиваемое сопротивление! Да, сначала мы скандалили. Ну, нужно же было мне установить свой авторитет. А потом я, дождавшись, когда он уснет, передумывала все заново. Не всегда сразу, но почти всегда, я находила в конце концов, что не так уж он был не прав. А скольким вещам я научилась только потому, что не могла себе позволить не оправдать его веры! Иначе, мне было бы просто лень всему этому учиться. Зато, теперь он точно знает, что невозможного нет. И если начинает мрачно бубнить про то, что что-то невозможно, то исключительно ритуально, потому что Козерогам так положено – бубнить и мрачно.

Я люблю с ним спорить. А он просто любит спорить. Поэтому, у нас это всегда хорошо получается, кроме случаев, когда одному из нас спорить лень. А еще, он – страшный болтушка. Если ему приспичило вам что-то рассказать, то единственное, что вы можете сделать, это внимательно выслушать его с искренним интересом. Не слушать вообще, механически кивая, слушать вполуха, слушать без интереса – чревато, чесслово! Колдун, как-никак, прирожденный!

О колдунстве – это особая тема. Когда он был мальчиком, ему нравилось уводить приятелей-ребятишек в Сопределье, разбираться с рунами и таро, гонять туда-сюда тучки и делать всякие мелкие и побольше колдунства. Теперь он вырос, стал мужчиной, растит своего сына, и ему нравится утверждать, что ничего-то он не умеет. Правда, когда вдруг что-то случается, и нужно действовать, не раздумывая, он забывает про эти свои утверждения, и действует – стремительно, сильно и грамотно. Зато, все остальное время никто к нему не пристает по пустякам. Умная позиция.

Он вообще умен и чуток. Я ценю его советы, и внимательна к его видению вещей. Как всякий развитый и умелый колдун, он обладает прекрасной интуицией. И у него есть качества, присущие единицам в этом сочетании: терпение, талант, интеллект и самокритичность.

Талантами он богат. У него хороший художественный вкус, и в детстве он рисовал, прекрасно передавая несколькими штрихами суть предметов и людей. Он музыкален от природы. В четыре года, не зная инструмента, он импровизировал на рояле очень гармоничные композиции, вызывая серьезный интерес к себе серьезных музыкантов. Сейчас он пишет чудесные песни – и музыку, и тексты, – и чудесно их поет, прекрасно играя на гитаре. Он умеет своими руками делать красивые вещи. Он умеет располагать к себе людей, слушать их и понимать. Он умеет организовывать, вести за собой, не выпячиваясь, не влезая на табуретку. Он умеет, и с детства умел, находить общий язык с совсем маленькими детьми – они в него влюбляются сразу. Он умеет любить, – а это уже не талант, это Дар.

А еще – он патологически скромен. Это – единственный его серьезный недостаток. Именно из-за этого недостатка я не могу дать вам, мои читатели, возможности услышать его песни. Впрочем, сам он скажет, что дело не в скромности, а в его перфекционизме, в том, что песни недоделаны, не отшлифованы, пока не совершенны, или, вообще, уже не актуальны.

Я пишу о нем, и понимаю, – сколько бы я ни написала, этого будет ничтожно мало, чтоб показать этого удивительного, необыкновенного красивого и сильного человека.

Как хорошо, мой сын, что ты пришел двадцать четыре года назад, что эти двадцать четыре года мы идем рядом.

________________________________

2006