Школа, в которой мне повезло жить

Моя школа…. Я, честно говоря, не встречала в жизни людей, которые так ненормально нежно вспоминают свою школу. Вроде, обычная подмосковная школа, никакая не привилегированная, никакая не специальная… но…

В первый класс меня провожал дед. О нем я напишу особо. А там, в школе, я сразу влюбилась в учительницу. Мы все в нее были без памяти влюблены. Наша Заира Борисовна, красивая круглолицая татарка с черной косой, уложенной венцом вокруг головы. Она орала на нас, когда мы что-то не понимали или устраивали бедлам. Она так шарахала о парту или свой стол указкой, что указка разлеталась в щепки, и мой дед вытачивал ей новую. Она умела смеяться и когда она хвалила, было понятно, что она радуется. Именно она, как я теперь понимаю, сделала наш класс единым целым – целым совершенно особенным, таким, с которым считались и цельности которого завидовали другие классы. Она была с нами целых пять лет. Тогда начальная школа была четырехлетней, но мы так не хотели расставаться, что директор разрешил нашей Заире вести у нас в пятом историю древнего мира. И расписание скраивали так, чтобы она могла проводить у нас урок после своих новых первачков.

Вы поняли уже, какая это была особенная школа? А все – наш директор, Эдуард Петрович Лихт. Он совершенно оправдывал свою фамилию, которая переводится с немецкого «свет». Прибалтийский немец, блондин с яркими, сияющими голубыми глазами и невероятно светлой улыбкой. Наш Эдик. В этом «Эдик» совершенно не было пренебрежения, это было ласковое прозвище. Это он создал такую школу. Вопреки всем правилам и установкам совкового времени, он собирал в свою школу только тех учителей и технических сотрудников, которые умели любить. Тех, кто хотел вглядываться в каждое детское лицо, понимать, что там, внутри. Бывало, приходили другие, но у нас они не задерживались. Кажется, они куда-то писали, жаловались, когда Эдик вынуждал написать заявление об уходе в середине учебного года. Кажется, Эдик постоянно имел неприятности. Но упрямо гнул свою линию.

Нашу нянечку Аришу всегда можно было попросить задержать звонок на минуту-другую, если опаздываешь. Осенью и весной, когда было тепло и все торчали в перемену на улице, она специально звонила долго, чтобы все успели добежать до своего этажа, своего класса, пока звенит звонок. А когда случалась авария на подстанции и отключали свет, она ходила по этажам с большим старинным медным колокольчиком, которым, кстати, всегда устраивали первый звонок для первоклашек и последний звонок для выпускников. И еще она делала вид, что не замечает, как мы таскаем из канцелярии мел – рисовать на асфальте.

Наша литераторша могла неправильно ставить ударения. Но она нас любила. А мы любили ее, нашу Филипок. Из чистой любви мы стали грамотными вопреки ее собственным ошибкам. Зато, у нее было чувство юмора и ее веселила наша изворотливость. Однажды кто-то из наших троечников на диктанте, не зная, как пишется правильно слово «цыпленок», везде вместо цыпленка написал «куренок». За изворотливость оценки не снижались. веселились всем классом, вместе с Филипком. В восьмом мы готовились к экзаменам и без конца писали сочинения. Однажды темой было «Кем я хочу стать». К этому сочинению Филипок раздала нам эпиграфы, ею подобранные. Двадцать восемь эпиграфов – строчки из чьих-то стихов и песен – двадцать восемь разных четверостиший, изумительно точно отражавших суть каждого из нас.

Учительница немецкого, наша классная, Нина, два месяца провалялась с менингитом, мы сами проводили наши уроки немецкого, но Эдик не оскорбил нас приглашением стороннего учителя. Мы переживали, беспокоились, ждали, старались не отстать от программы, а он регулярно заходил к нам со свежей информацией из больницы.

Сам Эдик вел у нас химию. Я была влюблена в химию, поскольку обожала Лихта. На этих уроках со мной рядом никто не садился, потому что Эдик подсаживался ко мне и мы погружались в дебри формул. У доски в это время можно было рассказывать анекдоты – Эдик не слышал. Свой предмет он любил так же самозабвенно, как школу.

А в буфете стоял аппарат, на котором во время большой перемены жарили толстые пончики.

В десятом я училась уже в Москве, в чужой школе. Удирала с уроков и ехала на Сходню, в свою школу. Нужно было только посмотреть в учительской, где сейчас наш класс, сунуть нос в дверь… «О! Здравствуй! Садись, мы сейчас занимаемся….» – дома!