Женя

Евгений, Женя…. Женька. Нас было трое: Сева, Женя и я. Такая вот троица. Трое друзей, связанных неразрывно.

Женька появился в моей жизни в мой 24 день рождения. Незадолго до этого он познакомился и задружился с моим Севкой, о котором (и о нашей странной дружбе) можно написать роман. Севка так много рассказывал обо мне, что Женька влюбился не глядя. К этому моему дню рождения Севка уже был женат и имел свою квартиру в Тушино, поэтому, по умолчанию, мой день рождения организовывался у него. Женька через Севку попросил разрешения придти, и пришел. И принес букет белоснежных гладиолусов – цветок к цветку – по числу моих лет. Потом Севка мне рассказал, что Женя мотался по московским рынкам, собирая букет идеально белых цветов, без намека на желтизну, зелень или розовое. И в тот самый день рождения стало совершенно ясно, что для Жени я не влюбленность, не любовь, а Любовь, – Прекрасная Дама, Мечта, Недостижимость.

Жена Жени поначалу попробовала ревновать и донимать меня звонками. Я (не понимая, кто и зачем мне звонит) позвонила Севе, Сева позвонил Жене, Женя строго сообщил своей Кате, что она – жена, а я – Любовь, и если Катя намерена оставаться женой, то ей придется в мою сторону не вякать. Так и повелось у нас: если что-то со стороны Жени меня донимало, я сообщала Севе, а он наводил порядок.

Женька работал в ГБ, и яро ненавидел свою работу. И потому пил. Пил жестоко. И писал дивные стихи, немного стилем похожие на Бродского, но богаче и сложней. И пел под гитару песни и баллады – собственные. Пел мне, как и писал. Он не сильно донимал меня своей любовью. Иногда мы вечером отправлялись бродить по Москве, – до глубокой ночи, или, вообще, до утра. И разговаривали. И он читал мне свои стихи, а я читала ему свои. И фантазировали. И просто молчали. Позже он стал сваливаться в гости, уже основательно набравшийся в своей безнадежной тоске от невозможности покинуть ГБ. Он брал гитару (гитара почти всегда жила в доме, где жила я) и пел мне свои баллады. И время от времени просил разрешения поцеловать руку. Он всегда говорил: «Мне ничего не надо, – только, увидеть тебя, смотреть на тебя вот так, и чтоб руку поцеловать.»

Когда его преданный пьяный и любящий взгляд и вот эти целования руки мне надоедали, я звонила Севе, передавала Жене трубку, и Сева велел Жене уже оставить меня в покое. Женя извинялся, прощался, и удалялся до следующего, не слишком скорого визита.

А еще, Женька нас берег. Мы с Севкой диссиденствовали довольно активно. А Женька работал в ГБ. И судя по всему, работал не слишком низко в иерархии. Он никогда не говорил о своей работе. Но мне он врать не мог по его собственному признанию, а я тыкалась каверзными вопросами с разных сторон, и постепенно, по крупицам, собирала картинку. Кроме того, Женька, в своем отчаянном желании вылететь из ГБ, периодически устраивал пьяные выходки, то врываясь в какое-то посольство, то что-то где-то громя. Менты радостно его зацапывали, но родная контора неизменно вытаскивала без последствий, что тоже что-то говорило о том, что он не совсем рядовой. И Женя нас оберегал, зная досконально обо всех наших антисоветских похождениях. Когда наши телефоны врубили на прослушку, Женя строго нам приказал не пиздеть в трубку ничего важного. И с тех пор мы с Севкой, поболтав по телефону несколько минут, обязательно шутили: «Ну, а теперь давай поругаем Советы, чтоб мальчикам на прослушке не зря пленки крутить.»

Когда я собралась ехать в Голландию, Женя приехал, но не зашел, а попросил меня спуститься к метро. Встреча была коротенькой. Он только сказал: «Я знаю, ты уедешь. Не возвращайся! Я прошу тебя, не возвращайся! По крайней мере, не сразу, не скоро!»

Тогда уже он из ГБ вылетел таки, посеяв по пьяни, уходя от меня, где-то свой пиджак с удостоверением. Этого ему уже не простили. А может, не только этого. И, вылетев из ГБ, он совсем больше не пил.
А потом я уехала. И в Голландии, по телефону, от Севы, узнала, что Женя погиб через три месяца после моего отъезда. Был убит недалеко от своего дома, на пустыре, через который ходил, точно так же, как отец Александр Мень (у которого учился Сева в «Летучих христианских университетах» советского времени), – лезвием то ли топора, то ли саперной лопатки сзади по голове.

Всякий раз, когда мы с Севой встречаемся, мы вспоминаем Женю. Нам его не хватает. Нас было трое.

Если и были в моей жизни другие Евгении – я не помню о них. Наверное, нечего помнить. Евгений – он один. Женька.