7 декакбря – день рождения моей бабушки, папиной мамы, Екатерины Михайловны, урожденной Новлянской, в первом замужестве Бегишевой, во втором, после расстрела первого мужа, моего деда, и ссылки – Ржевской.
Она была красивой женщиной, умной и с прекрасными манерами, – выпускница института благородных девиц. Только, жизнь оказалась не та, к которой ее готовили. Сначала случилась та самая революция, потом гражданская. Но это переживали все, кто не эмигрировал. Она вышла замуж за человека своего круга, счастливо вышла замуж, родила дочь. Жизнь наладилась. Но случилось несчастье, девочка заболела менингитом и умерла. Пережили, появился на свет сын, мой папа. И тут начались репрессии. Бывшее дворянство начали вычесывать частым гребнем. Деда арестовали. Бабушкина мама, к счастью, успела приехать и забрать к себе ребенка до того, как бабушку тоже арестовали. Потом была ссылка. Она даже не знала, жив ли муж.
Первое мое воспоминание о ней, – когда она уже вернулась из ссылки, вышла второй раз замуж и получила разрешение поселиться в Киеве. Я не помню ее лица в то время. Помню лишь осанку немолодой на мой взгляд женщины, – развернутые плечи, прямая спина. Плавные движения даже при смущенности и суете, – она, как я понимаю теперь, смущалась от встречи с женой своего почти незнакомого сына, с его маленькой дочерью, чью любовь ей так хотелось завоевать. Ей хотелось меня порадовать, хотелось запомниться мне хорошо, тепло. Потом ей позволили переехать в Москву. Кажется, к этому времени она опять овдовела. И вот это я уже помню хорошо. Ее трогательная радость и сдержанная ласка, когда меня привозили к ней, на Чистые Пруды. Ее удовольствие отдать мне что угодно, если оно мне понравилось.
Пенсия у нее была крошечная, но именно она знала мою девчоночью мечту – иметь немецкую резиновую куклу. Куклы эти были дорогими, и бабушка, наверное, хорошо экономила, чтобы накопить денег. А потом она повезла меня в Детский Мир и сказала, что я могу выбрать любую куклу, какая мне понравится. И у меня появилась кукла Катя, названная в честь бабушки, яркоглазая моргающая красавица со снежно-белыми длинными локонами. Моя любимая кукла. Именно для Кати я научилась шить. А уже потом стала шить для себя.
И еще одна вещица напоминала мне о бабушке долго-долго, – белый олень, стоящий на скале. И олень, и скала были сделаны из пластика, но в пластик оленя был намешан болонский фосфор и он светился в темноте.
К моему приезду бабушка всегда готовила что-то вкусное и всегда беспокоилась, чтобы мне понравилось.
Мне пришлось сильно напрячь память, чтобы вспомнить, как она меня воспитывала, как учила вести себя за столом, или на прогулке. Она учила, да. Но настолько ненавязчиво, без давления, что уроки ее вживались в меня, а «процесса воспитания» в памяти не оставалось. Она вообще была такая, – очень аккуратная, деликатная в общении. Я ездила к ней в гости уже подростком, – она тогда жила уже на Басманной. Я слушала ее рассказы, рассказывала ей о себе. Редко ездила, да. Но и тогда ее поучения никогда не имели навязчивой формы. Это были просьбы в серьезных случаях, и просто вскользь оброненные слова, остававшиеся в памяти, бравшиеся на заметку, – в случаях не очень серьезных.
Только тогда, когда она умерла, когда мы с папой вышли из крематория и он сказал мне: «ну, вот, Лапка, нас осталось двое», – я поняла, почувствовала, что любила ее. Просто, любовь которую она завоевала, была такой же деликатной, не заслоняющей ничего, как она сама. И такой же теплой. И с тех пор, много лет уже, я то про одно, то про другое в себе понимаю вдруг, что это – ею мне дано, ею вложено.

07.12.2009