Безымянные

Когда-то некоторые Колдуны, разуверившись в том, что из эксперимента с человеческими существами выйдет какой-то толк для Народа Колдунов, отправились к Драконам за их мудростью. Драконы всегда отвечают на вопросы, если спрашивающий умеет спросить. Не знаю, почему это так, но это так. Колдуны умеют спрашивать, и они спрашивали. И получали ответы. И из этих ответов складывалось Понимание. Понимание, – оно всегда снаружи, со стороны. Понимаешь ты то, что можешь как-то отстранить от себя, от своего бытия, от своей сути. Потому ни человек, ни кто-то другой не могут ответить на вопрос “что есть суть меня”, что суть – невыделима, неотстранима. Это можно знать, но нельзя понимать. А для ответа требуется понимание. Поэтому для ответа на такой вопрос берутся вещи со стороны, и делается объяснение сравнением. А сравнение, оно всегда приблизительно. У Колдунов рождалось Понимание драконьего Знания. Секрет Драконов оказался прост.
Наверное, когда-то, после исчезновения их родного мира, в скитаниях по Вселенной и мучительно медленном умирании их расы, Драконы вдруг осознали, что самое тяжелое и тоскливое в их существовании – жажда найти мир, который они могли бы назвать своим, и невозможность такой мир найти. Их мира – не было. Вообще, и теперь уже – никогда, ни в будущем, ни даже в прошлом. Он был лишь в их памяти, и это было разрушительным: помнить о том, что теперь никогда не было, быть выходцами из места, которого уже никогда не существовало. По сути, факт продолжения их собственного существования входил в конфликт с реальностью. Вот они и вымирали.
Драконы искали способ убрать противоречие. Как? У их народа были обрезаны корни. И это – болело. Если отсечь какой-то орган, человек привыкает жить без него, но остается шрам, остается память о том, как было, когда все было на месте. Можно отсечь память, но и там останется шрам, который тоже будет давать о себе знать. Любая потеря прошлого отзывается в будущем.
Задумались Драконы о том, как исчез их мир из всего времени Вселенной. Они были единственными, кто знал, что тот мир когда-то был. Для всех остальных пространство и звезды, одна из которых согревала родной мир Драконов стали подобны вымыслу, потому что ткань Вселенной стянулась, не сохранив даже шрама там, откуда был иссечен кусок. Многие народы, с которыми встречались Драконы, даже не подозревали, что так может случаться, и для них Драконы были расой, тщательно скрывающей свой родной мир от других. К Драконам относились с настороженностью и опаской. Разве станет тот, кто не замышляет зла, скрывать, откуда он родом?
Даже у самих Драконов постепенно стиралась память образов их несуществующего мира и, изо всех сил стараясь сохранить хоть что-то, они цеплялись за обрывки внешних форм своего прошлого, превращая свою жизнь в бесконечную череду обрядов, – действий обязательных для каждого, но утративших практический смысл. Они отказывались принимать что-то новое, боясь, что крупицы столь ценимого, драгоценного прошлого растворятся в новизне. И убеждали себя, что все новое много хуже того, что они имели и потеряли. Так старуха, несогласная со своей старостью и скорой смертью, упорно держится моды времен своей молодости, не понимая, сколь она нелепа и смешна в древних платьях и шляпках, с манерами юной леди.
Драконы – одна из древнейших рас, появившихся на планетах под светом звезд. И мудрейшая из них. Они осознали, что сохранение рассыпающихся от ветхости крупиц прошлого не подарит им будущего. Значит, будущего нет? Да, поняли Драконы, нет будущего у того, кто утратил прошлое. Но у него всегда есть настоящее. Настоящее есть у всякого живущего. И настоящее есть всегда. Только оно и есть. И Драконы перестали держаться за прошлое и стремиться в будущее. Они не отказывались от чего-то, и не приобретали что-то новое. Они просто узнали, и это их изменило.
Ты стоишь на земле, и та часть земли, на которой стоят твои ступни, поддерживает тебя, дает тебе опору. Но ты делаешь шаг, другой, и каждый раз другой кусочек земли дает опору твоим ступням. И ни одним из этих кусочков твердой почвы ты не владеешь, – ты не заботишься о том, чтоб эти кусочки почвы давали тебе опору завтра, и через год. Ты просто идешь своей дорогой. А если где-то почву размыло, ты обойдешь посуху, не беря себе эту землю во владение со всеми заботами и ответственностью владетеля, со всем прошлым и будущим этой земли. Ты даже не осознаешь чаще всего, как выбираешь, куда наступить, – действие это интуитивное и инстинктивное. Так и Знание может стать просто твердой почвой дороги, по которой ступают твои ноги.
Для всех народов, населяющих Вселенную, Знание – это достояние, приобретение и накопление. Но то, что можно копить и хранить, существует где-то, никем не хранимое. Ящерица, греющаяся на нагретом солнцем обломке малахита, оценивает лишь сиюминутные достоинства расположения камня и, когда тень накроет его, юркнет на другой, не заботясь о судьбе этого.

Так и те, кого называют Безымянными.
Они не принадлежат ни к одной расе Вселенной, и среди них немало тех, кого могут вспомнить когда-то бывшими и исчезнувшими своими сородичами многие народы. Есть среди них и те, кто некогда принадлежал к народу, потерявшему свой мир. Говоря о них, я использую временные формы, но Безымянных нет в протяженности времени, как времени не существует для них. Они не связаны ни с чем и ничем. Ты можешь встретиться взглядом с одним из них, когда он, в твоем ощущении времени и его протяженности, находится за десятки, сотни, тысячи и миллионы лет от тебя – в твоем “назад”, или твоем “вперед”. Для него это всегда “сейчас”. Для них нет расстояний и протяженности пространства, – они не принадлежат пространству, и пространство не принадлежит им. Того из них, с кем ты сейчас говорил через тысячи лет своего мира и времени, может в ту ж.е секунду встретить кто-то в мире, находящемся у невидимых для тебя за дальностью расстояния звезд. Они не имеют памяти, они не имеют мечты, но любое знание открыто им в любом “сейчас”. Они не ищут, не желают, не строят, не разрушают, не собирают и не теряют. Они знают друг друга в момент встречи, и не связаны друг с другом ничем. У них нет имени. Это другие народы как-то называют их, если узнают о них. Они не называют себя никак. Они безымянны. Даже формы у них нет, такой, чтоб их можно было узнать. Они принимают любую форму, которая комфортна там, где они есть. Может быть, тот, у кого ты вчера спросил дорогу, был твоим соплеменником, а может быть, это был безымянный, чуждый всему и всем, просто оказавшийся на твоем пути по прихоти случая. У них нет ничего, но они могут воспользоваться всем, всегда и везде. Они ничего не создают, но каждый их выдох есть Творение, каждый их вдох есть Радость в бесконечности их “сейчас”.
Описать это невозможно, потому что любой язык что-то к чему-то привязывает, что-то с чем-то сравнивает. Понять это невозможно, потому что понимание опирается на сравнение и опыт, а нужным опытом не обладает ни один, пытающийся понять. И попытка понимания приведет к поиску тысяч противоречий, лишь бы доказать, что такое не может быть. Однако, оно есть. И оно открыто каждому. И каждому о нем известно.
В истории человечества как только это ни называли: блаженство, нирвана, просветленность…. Владеющие многим знанием люди создавали учения о путях, практиках и испытаниях, ведущих туда. Лишь те, кто стал безымянным, не создавали учений и не рассказывали о трудностях пути. Потому что пути туда нет. Есть лишь поворот головы, изменение угла зрения, меняющее все. И поворот этот – у каждого свой.