Когда лет пятнадцать назад Егор прислал сватов в дом родителей Марфы, многие девушки в округе погрустнели. Егор был известным в этих местах кузнецом. Богатые господа, что присылали возы с железом, а увозили красивые кованые вещи, звали Егора переселяться ближе к губернскому центру, сулили больше заказов и денег, да Егор не соглашался. Нравилось ему тут жить, на краю дубрав да березняков. Жил, и в правду, хорошо. Дом построил большой. Только, в доме было пустовато, – он, да его старая бездетная тетка, взявшая когда-то вместе со своим мужем-кузнецом оставшегося сиротой племянника. Дядя и передал Егору мастерство, и Егор учителя своего превзошел. К тридцати годам молодой кузнец славу-то заработал, и деньги были, а жениться – все никак. Красивый мужчина был, видный, сильный, с ремеслом в руках, – вот девушки-то и вздыхали. И тетка тоже ворчала. А он молчал.
Когда к дому Марфы сваты пришли, Марфа про себя и не думала. Она только-только в возраст вошла, заневестилась, а две сестры ее старшие были, и женихов ждали уже, перебирали. И родителей спрос удивил, – видано ли, две старшие девы на выданье, а просят младшую, девчонку совсем. Егоровы сваты тогда так честно и сказали, что ждал кузнец, пока девочка, им примеченная, подрастет, но больше ждать не намерен. Так и сговорили.
Марфа испугана была очень, старым ей жених казался, покорилась, а не радовалась. Но боялась лишь до венчания. Когда в церкви на мужа своего глаза подняла, то увидела, какой теплый и ласковый его взгляд. Тогда и поверила, тогда и страх прошел. Егор, и правда, полюбил эту девочку, встречая в лесу, где она бродила часто, задумавшись, не замечая никого и ничего. Когда женой молодой в дом свой привел, не трогал, давал привыкнуть. Вечерами только разговаривали они, а потом она засыпала еще совсем по-детски. А он терпел, ждал, когда в ней женское само проснется. А уж когда проснулось, тогда дети пошли у них один за другим. Сначала дочерей двух родила, потом два сына последовали. А пятого и шестого младенцев не доносила Марфа, раньше времени родила мертвыми. Егор тогда перепугался сильно, Марфа запомнила его страх за нее после второго мертвого. Привез доктора из самого города. Доктор у них дня два в доме прожил, а с ним вроде монахини одетая помощница, велел осторожничать, поберечься беременности. Сказал, устало женское тело каждый год рожать. Егор это принял. Знала Марфа, что любит ее муж так, как среди простых людей и невиданно. Последний, пятый ребенок родился около шести лет назад. После него у Марфы с Егором больше детей не получалось, но они думали, что и хватит им. Дети все были и в мать, и в отца красивы, разумны, трудолюбивы. Мира, достатка и любви в доме кузнеца было многим на зависть. Одна лишь тревога жила в доме, но про эту тревогу чужие не знали. Та тревога была от Марфы.
С самого детства, сколько Марфа себя помнила, жила в ней маята какая-то. От нее она и в лес уходила, где ее, девчонку малую, Егор приметил. Томило ее что-то, что словами не рассказать, в душе иглой сидело. Словно хотела чего-то, да не знала чего. Словно стремилась куда-то, да не знала, куда. И никуда эта тоска не девалась с годами. Став женой, полюбила она своего мужа. Детей своих любила. Дому была хорошей хозяйкой. Но, едва выдавалось время, уходила она в лес, как в детстве, и бродила, прислушиваясь, – то ли к миру, то ли к себе. Чтоб мужа зря не тревожить, говорила, что по грибы пошла, или за хворостом. Только, забывала про это, едва в лес войдя. Вспоминала, когда чувствовала, что пора возвращаться. Второпях набирала немного грибов, хворосту в оправдание, а то и вовсе покупала у пастушка на опушке, чтоб не с пустыми руками домой идти. Егор видел все, понимал, но вопросов не задавал. Только больше тревожился после таких прогулок, больше ласки в обращении было, словно лаской надеялся отвести плохое. Ведь, тетка его, умирая, прямо сказала: «хочешь удержать жену – сломай ее, или уйдет однажды, и не вернется». Тетка знала, видать, что за тоска у Марфы, да тоже объяснить словами не могла. И Егор знал-слышал, что в прежние времена тут иногда рождались такие, как жена его, странные, кого лес магнитом тянул. И рано или поздно все они уходили в лес, чтобы сгинуть там без следа. Да вот ломать жену свою Егор не мог, – такую полюбил, такую и берег.
В солнечный сентябрьский день, когда глубокая синева неба отражалась в воде озерца недалеко от кузнецова дома, словно голубой камень в матовой бронзово-ореховой оправе берегов, усыпанных листьями дубов, Марфа с утра хлопотала по дому. Настроение у нее было радостное, словно праздник, работа спорилась. Дети, все пятеро, собирали урожай на дальнем огороде, а муж в кузне был. Про лес даже и не думала. К полудню обед был готов, дом прибран, скоро уже хлеба из печи вынимать. Марфа, застелив стол чистым полотенцем под хлеб, вышла на крыльцо посмотреть, не идет ли Егор обедать. Детей он созывал, возвращаясь из кузни. Над кузней в небо поднимался дымок и оттуда доносились звонкие удары. Значит, еще не сейчас придет, поняла Марфа. Взгляд ее с удовольствием обежал покрытые пожелтевшим лесом холмы, небольшие поля, где-то золотящиеся ежиком стерни, где-то уже перепаханные и бархатно-черные. И вдруг – кольнуло, в самое сердце. Весь покой ясного дня улетучился вмиг. Глаза обратились к дубраве, начинавшейся за озерком по другую от кузни сторону. Тоска, знакомая с детства, скрутила все внутри в тугой узел. Вслух застонав, женщина метнулась в дом, к красному углу, где висела старая потемневшая икона всех святых, оставшаяся еще от Егора тетки. Прижав сцепленные руки к груди, она от всего сердца молилась, вглядываясь в строгие лики, просила вернуть ей покой, избавить от наваждения раз и навсегда. И вдруг ей привиделось, что старцы заулыбались ласково и поощрительно, а один тихонечко кивнул. И в этот миг поняла она, что нет ей иного пути. Торопливо перекрестившись и поклонившись с благодарностью, она бросилась к печи. Достала хлеб на стол, заботливо укрыв караваи рушником, – дня на три хватит. Проверила горшки с обедом. Огляделась вокруг, все ли прибрано. Потом надела теплую кофту, схватила платок и бросилась из дому через заднюю дверь, через двор, чтоб не натолкнуться на Егора, если он уже возвращается.
К дубраве бежала через поле не оглядываясь. Лишь обогнув озерцо, перед первыми дубами оглянулась на дом, чувствуя, что больше его не увидит, и кинулась в глубину леса. Что-то внутри нее подсказывало, куда идти. Все было не так, как всегда, не щемящая тоска, а словно бы зов, почти слышимый ушами. И она сначала бежала, а потом шла на голос, все дальше в лес.

Егор с полдороги увидел жену, бегущую к лесу полем. Войдя в дом, он опустился на лавку у стола, зная, что можно бы бежать за ней, звать, искать, но что бесполезно это. Ушла. Ушла навсегда. Он слишком хорошо знал свою Марфу, слишком любил ее, понимал ее инаковость, чтоб позволить себе поддаться мужскому, человеческому, и встать ей поперек дороги. Были у него эти пятнадцать лет счастья, была ее любовь, остались ею рожденные дети, – и на том спасибо. А больше, – что же, ее судьба проложила ей другой путь. Позже, к вечеру, он позовет соседей поискать в лесу для порядка. Дети прождут еще сколько-то дней, что заблудившаяся в лесу мать вернется. А потом пойдет другая жизнь, без нее. Он всегда знал, что однажды это будет, и оно пришло.

Если бы Марфа сейчас захотела повернуть назад, то уже, наверное, не смогла бы найти дороги. Но назад ей не надо было. Она шла уже совсем медленно, простоволосая, со сползшим на плечи платком, размотавшейся и упавшей на спину косой, до того короной лежавшей надо лбом. Она чувствовала, что уже совсем близко. Лес стал чище. Под большими вековыми дубами тут не было ни кустов, ни поросли. Снизившееся солнце пробивало дубраву косыми оранжевыми стрелами. В этом сказочном свете она и увидела их, двух женщин, одетых не по-здешнему, но просто и неброско. Она шла к ним, а они ждали, глядя на нее приветливо и добро. У одной под высоко забранными огненно рыжими кудрями янтарем светлели глаза цвета опавшей дубовой листвы, а другая, черноволосая, грела ее сердце взглядом глаз цвета ясного сентябрьского неба, отраженного в тихой воде.
- Пришла! – улыбнулась рыжая, и от этого одного слова стало Марфе понятно, что, хоть и не знает она, что будет дальше, но именно к этому она шла всю жизнь. Дрогнула где-то в сознании мысль об оставленном доме, но тут же успокоилась, – девочки большие уже, держать хозяйство смогут, парни – помощники, кроме младшего. Но и тот не младенец. Так что, справится Егор, не пропадет. Вот и ладно. Что могла ему дать, – дала. А теперь у нее своя дорога.
Обе женщины, словно слушали ее мысли, кивнули согласно. И бесповоротность выбора вместе с наступающими сумерками окутала всех троих. «Ох, Марфа, что же ты делаешь!», – подумала она, и сама же осадила себя вдруг: «Какая же я теперь Марфа? Нет больше Марфы. Марфа там осталась, в другой жизни, а я…»
- Зачем имя, что на привязи держит? – спросила синеглазая.
- Незачем, – ответила женщина, – совсем незачем! Только, где же вы раньше-то были?
- Мы всегда здесь.
И это «здесь» было и есть «везде», такое же, как «всегда».