Сказка озера Вселуг

Давным-давно среди глухих лесов лежали голубые зеркала озер. Множество рек текло между теми озерами, вытекало из них и в них впадало, создавая серебряное кружево вокруг озерных зеркал. А чистые протоки соединяли озера в ожерелья. То были владения Водяного князя и его дочерей, Водяных дев. Мало кто знал про те озера, потому что не было к ним ни проезжих дорог, ни лесных троп.

Жили в тех лесах люди, и хранили свои места от чужого глаза. Жили там и иные существа: Зеленый народ – Хозяева Леса, да всякие маленькие, вроде лесовичков, овражников да болотников, жили в мире с людьми, в хорошем соседстве. И водилось там зверья всякого, и грибов, и ягод, и кореньев разных, и трав. А пчелы лесные запасали мед и для себя, и для соседей-сладкоежек. В озерах же была рыба во множестве, давая людям пропитание, когда не было охоты. Не было нужды людям лес губить-валить, чтоб растить себе пищу. Лес, скрывавший собой маленькие поселения людей, и кормил их, и одевал. На завалах, оставшихся после буйных ветров, всегда бывало много крапивы, чтоб соткать из ее тонких волокон мягкие ткани для рубах. От охоты оставалось довольно шкур и кож для верхней одежды и обуви. Пески не давали валежнику быстро сгнивать, храня сухими дрова для очагов людей. А в овражках находилось довольно глин, чтобы сделать посуду на огонь. Хватало и коры, дерева да ивняка для прочей утвари.

Был в тех местах мир, был покой, была радость.

Знали лесные люди о том, что за пределами их леса есть другой мир, другая жизнь. Что люди там живут иначе, по иным законам, строят городки, торгуют, путешествуют. Но не манила лесных людей суета торговых путей, шум ярмарок. Не влекли их ни блеск металла, ни яркие краски чужих узоров. Костяной нож всегда можно сделать, если старый сломался, а из мягких кож да мехов одежда крепче и теплей, чем тонкого полотна да тяжелых бархатов. Не хотели лесные люди иметь больше, чем нужно для спокойной жизни. Потому, хоть и знали о жизни за лесами, но сторонились ее.

Лесные люди, хоть и показались бы другим угрюмыми, были легки и веселы, любили праздники. Только, праздники у них были по-своему, по лесному. Ходили они с весны до осени смотреть на пляски Водяных дев, устраивали посиделки да игры с лешими, с удовольствием слушали сказки, что рассказывали овражники им и их детям – истории совсем давних времен. Иногда принимали дорогих гостей, – Боги их к ним захаживали, – то ли мимо шли, то ли помочь в чем, то ли помощи попросить. В гости друг к другу тоже ездили жители лесных селений. Ездили, не ходили, потому что по лесу без дороги – долго идти. Но не на лошадях ездили, на лосях. Лось, он и для леса, и для лесного человека, лучше всего. Молодой лосенок к человеку, своему воспитателю, привязывается крепче собаки. Всегда остается верен хозяину и другу. Летом в лесу живет сам, зимой лишь к кормушкам приходит, пожевать сухих травы да веток, запасенных людьми с лета. Приходит поесть, и опять в лес уходит. Дороги лосю не нужны, а слышит далеко и на зов хозяина придет. Да и защитит человека, если понадобится, – зверь сильный, смелый и умный. Вот на них, на лосях своих, и ездили лесные люди по своим лесам, если нужда или охота. По озерам же не плавали, разве что у берега, не тревожили зря хозяев озер. Считали, что не водяной житель человек, может и посуху пройти. А спешить некуда.

Иногда кто-то из молодых хотел мир увидеть, посмотреть, как в том мире за лесом люди живут. Звал лося своего, доезжал до края леса, отпускал зверя ждать хозяина, а дальше сам шел. Приходил в селения странником издалека, смотрел, прислушивался. Не только людей слушал, а больше домовых, что лесовичкам и овражникам родня. А они-то правду видят под любой личиной, и лесные жители им, маленьким, привыкли с младенчества верить больше, чем богам. Богов-то и не так понять можно, дальше они, а маленькие к людям всего ближе. И, насмотревшись-наслушавшись, возвращались молодые в свои леса, не прельщаясь шумом да показной яркостью, прикрывавшими слепоту да глухоту. Люди-то в большом мире уже не слышали, не видели своих домовых, хоть и помнили еще, что, вроде, есть такие. Возвращались в свои леса тайно, как и вышли, не желая за собой кого-то привести.

Так и шла жизнь: в большом мире все больше суеты плодилось, да жадность в людях росла, а в лесу – все по-старому, в мире, покое да ладу. Конечно, рано или поздно люди большого мира все равно прознали бы, позарились на богатые зверьем леса, на полные рыбой озера. Потому, не важно, с чего бы это началось. Но ветер рассказал, что началось все с беглеца, спасавшегося от чьего-то гнева в отчаянии. Он забрел в заповедный лес и погиб бы, не умея с лесом говорить, но наткнулись на него лесные охотники. И то ли молод был беглец и лицом чист, то ли еще почему, но не прошли охотники мимо, подобрали. Привели в поселок свой, обогрели, вылечили. Прожил беглец с лесными людьми не один год, но потянуло его в свой мир. Лесные люди никого в неволе не держали, да и как держать, если человек с ним уже совсем сжился, с лесом говорить научился, лося своего вырастил. Думали лесные люди, что проведает он свой мир, и вернется, не захочет больше жить там, где человек человеку враг. Беглец ушел в большой мир, но про леса там никому не рассказывал поначалу. Только, как бывает, захотелось ему однажды в каком-то застолье во хмелю показать свою важность. И когда зашел разговор о том, что вдали есть гиблые леса, в которых и люди пропадают, и зверье не водится, взял да и рассказал и про лесной народ, и про богатство тех мест. А лешие всегда уводили зверье, если люди к границам леса подходили, потому сторонним там охоты никогда не бывало. И захотели люди те места завоевать. Долго они пытались в те леса пройти, и большими компаниями, и смельчаки поодиночке, но защищался лес успешно. Даже до озер иногда заходили пришельцы, но не встречали ни зверя, ни рыбы, ни лесных людей. Лишь пугал их лес, да гнал. А часто и губил, чтоб неповадно было.

Шел по миру слух о заколдованных гиблых лесах, царстве Водяного, и успокоились бы люди со временем, оставили бы свои попытки. Но пришли на их земли проповедники чужеземного бога, всегда в черных одеждах ходившие. Зазывали они народ к своему богу, хвастали его могуществом. Не сильно народ верил рассказам черных людей, раздумывали. А проповедникам очень нужно было народ завлечь любой ценой. Узнали проповедники про заколдованный лес, и придумали, как своей черной магией магию зеленую одолеть. Сказали они людям, что если те доставят их, проповедников, в целости к сердцу леса, то они победят лесное колдовство, явят силу своего бога, докажут могущество. У людей-то заколдованный лес занозой сидел, потому они согласились. Собрали многих в дорогу, припасов взяли и отправились. Долго шли, и часть людей лес погубил. Но оставшиеся дошли до одного из озер вместе с проповедниками. Лесные завалы сменились прибрежными топями. Проповедники, поняв, что на берегу не устоять, велели валить бревна и плот вязать. По их слову было сделано. Погрузили проповедники свои мешки на плот, а что в тех мешках было, – никто не знал. Взяли с собой только двоих людей – плотом править, и сказали плыть к центру озера.

Длинны были шесты, но скоро до дна не доставали. Стали проповедники что-то бормотать на своем языке, подул ветер, надувая их черные балахоны, как паруса, погнал плот к центру водного зеркала. Озеро забеспокоилось, вода рябью подернулась, потом волны пошли. Лес закачался вокруг, зашумел, чуя неладное, свой ветер призывал. А плот уже середины озера достиг и там встал. Начали проповедники свои мешки распаковывать, готовить что-то со своими приговорами. А потом встали и стали слова какие-то протяжно кричать нараспев. И руками знаки какие-то делали, и руки к небу воздымали потом. Ветры, лесом званные, к тому времени проповедников колдовской ветер душили, в жгут скручивали. Да только над плотом вихрь получился, поднимая и путая волосы поющих странную песнь, пузырями вздувая их черные одежды. А те продолжали свое дело.

Один достал из мешка чашу, блеснувшую металлом. Другой налил в нее что-то из темной фляги. Еще один дымом вокруг них дымил, и сизые ленточки завивались в жгут смерча. А потом еще один, к которому поднесли чашу, простер над нею руки и свое что-то затянул. Сказал, взял чашу, к краю плота подошел, в ту сторону, где на берегу люди ждали. Крикнул он им, и ветры донесли его слова до берега: “кровь нашего бога”. Да, только, раньше, чем долетели его слова до людей, жгут проповедникова ветра, теперь уже тугой веревкой висевший над колдуном с чашей, приподнял его край плота. Черная фигура взмахнула руками, пытаясь устоять, чаша сверкнула, выскальзывая, и красная жидкость из нее выплеснулась в серые уже беспокойные воды озера.

Поднялся навстречу воздушному водяной смерч, словно пытаясь скормить красную отраву проповедникову ветру. Заколебалась, заходила неровными волнами поверхность всего озера, выплескивая волны далеко на берег. Словно в судорогах билась вода. Загудел лес вокруг, взвыли ветры, ломая прибрежные деревья. Страшное было. А потом все стихло. Тусклая серая вода словно уснула. Ни следа от плота с проповедниками, ни их самих видно не было. Да и смотреть было некому: всех, ждавших на берегу, либо деревьями завалило насмерть, либо волнами утопило. Когда лесные люди через несколько дней вышли к берегу, не дозвались они дев Водяных. Мертвая рыба болталась вверх светлыми брюшками у самой кромки воды – много. И вонью запустения тянуло с озера.

Много раз потом возвращались лесные люди на берег, звали, манили, дары оставляли. Давно уже дохлая рыба ушла в ил. Завелась новая рыбешка, пришла по протокам из соседних озер. Камыши да ивняк молодой одели разоренные берега. Но из воды так никто и не отзывался. Потом уже всякие болотные да ручейные, что родня были озерным маленьким, рассказали, что Водяная княжна этого озера спит колдовским сном, ни живая, ни мертвая, отравленная красным ядом из той чаши. Сестры ее, хозяйки соседних озер, словно хворые, больше не поют, не пляшут. Вроде, им тоже яду досталось, хоть и меньше. А может, просто горюют. Отец дев Водяных, хозяин всех вод леса, тоже отдалился, замкнулся в себе. А в ткани ладной лесной-озерной жизни образовалась прореха, нарушилось единство лесного мира. Позже озеро подняло со дна остров. Не могла вода, не хотела держать в себе чашу, яд пролившую, и вытолкнула наверх то место, куда чаша упала. Так и стоит тот остров средь озера, а собратья черных колдунов на нем свой храм обустроили много позже.

Не смог больше лес держать натиск внешнего мира. Потянулись после той давней бури в леса и охотники, и торговый люд. Земледельцы стали вырубать-корчевать деревья под свои поля. Лесные жители тщетно пытались свой мир сохранить. Постепенно и они исчезли. Может, боги помогли им найти другие заповедные места. Может, просто вымерли да растворились в новом населении. Исчезли.

Водяная княжна так и спит по сей день. И никто ее добудиться не может, и противоядия никто не знает. Зеленый народ да маленькие как могут лес берегут, ждут, живут надеждой, что найдется кто-то, кто Водяную деву сможет пробудить, к жизни вернуть. Верят, что если проснется она, то залатается эта дыра в ткани их мира. А там уж их мир постепенно расправится, разгладится, восстановится лад, какой прежде был.

_________________________

Эту сказку я услышала в ветре, когда была на берегу этого озера – это одно из Верхневолжских озер, волжские плесы. Лес два дня до этого просил выслушать, но я не хотела. И тогда на третий день случилась буря, и вот тут я уже просто не смогла заткнуть уши и не слышать. Когда сказка уже в Москве была переписана из тетради на компьютер, мне стало интересно поискать в сети информацию. О том лесе первое упоминание в „Повести временных лет”: „Днепр же вытекает из Оковского леса и течет на юг. Двина из того же леса вытекает и течет на север. Из того же леса вытекает Волга на восток …” Оковский – от финнского «оки», «ока» – вода, влага, река. Т.е., речной, водный лес, лес Водяного. Славяне туда, ветер не соврал, пришли только с христианством. А до того там жили древние финнские племена. И лес был бездорожным, для людей (кроме финнов) закрытым, неведомым. А финны, как раз, лошадьми не пользовались. Они на севере ездили на оленях, а южнее – на лосях. И землю не возделывали – кормились из лесов и озер.