Коршун (сказка об Урыве)

Среди пологих гор с белыми, словно седыми от древности своей обрывами-осыпями, вдоль тихой полноводной реки, несущей свои темные воды куда-то в неизвестность, к далекому морю, некогда люди селились не большими селами, а мелкими хуторами. Да, было такое время. Холмы утопали в живой зелени леса, и только их лысоватые макушки торчали местами над вершинами деревьев, создавая возможность обозреть сверху бескрайность зеленого моря. Оттуда же, сверху, видно было проплешины пастбищ с пасущимися животными, и небольшие поля, засеянные самым необходимым. Хоть земля тут была плодородна и щедра, земледелие местных жителей не привлекало, и кормились они стадами разного скота, да лошадей разводили.
Среди леса, под крутым боком одной из гор, хоронился от зимних ветров большой дом с многочисленными пристройками для животных, окруженный большим вытоптанным двором. В доме том пожили уже несколько поколений трудолюбивого и не бедного рода, о чем свидетельствовали и кладка низких изгородей из глыб мягкого песчаника, и аккуратность старых прочных строений. Хозяйкой дома была не старая еще вдова, мать семерых детей, – двух девушек-красавиц, невест, уже нашедших себе женихов на соседних хуторах, и пяти ладных парней. Стены, старая утварь и инструменты, передававшиеся от отца к сыну, хранили в себе тепло рук поколений за много десятков лет, диктуя уклад жизни, традицию, заведенную далекими предками. Чужаки в этих местах объявлялись не часто, и ничто не меняло плавного течения жизни, спокойного, как воды рядом текущей реки.
Но, не зря же в языке установилось, что от отца к сыну традиция идет, а не от матери к дочери. Женщины дом держат, а не обычай, и передают дочерям знания о сути, а не рисунок формы. Потому, пошатнулось что-то в старом доме, когда пропал однажды в зимнюю пору в лесах хозяин дома, и главенство свалилось на плечи его тогда еще молодой жены. С помощью хороших детей да ближней мужниной родни сохранить и приумножить богатство дома женщине было не трудно, но привязать детей к земле – не ее то было дело. Не сумела. И едва дочери ушли в дома своих молодых мужей, старший сын встал перед матерью на колени, прося благословения в дальний путь. Захотелось ему другие места увидать. Чуял он, что счастье его в иной жизни, среди других людей. Вздохнула мать, да, не удержать, видно же. И еще четверо сыновей при доме остаются. Пусть идет. Отпустила.
Год прошел. Летом парни вместе с пришлыми работниками дружно заготавливали сено скоту до лошадям на зиму, правили размытые дождями ограды, помогали матери в огороде, а как пришла осень, слетели листья с деревьев, второй сын попросил у матери разрешения уйти искать свое счастье. Сжалось сердце женщины, но не откажешь ведь. Не мальчик, мужчина молодой склонил перед ней свою голову. Скажешь сейчас «нет», через пару лет уйдет сам, без спроса уже. Отпустила. А соседи, прознав, что второй сын дом покинул, зашептались между собой, что не ладно что-то в старом доме, что нехороша мать, чьи сыновья от родного гнезда бегут. Серым едким дымком затянула дурная молва лес вокруг старого дома, не давая дышать легко, слезы на глаза матери зовя. И оставшиеся сыновья тоже гнет чувствовали. Стали люди дом стороной обходить, – без особой нужды не заглянут. И девушки соседские тех парней сторонились на играх-сборищах своих.
Парни держались, но прошло еще два года, и третий сын отпрашиваться стал, а за ним и четвертый ушел. И молва уже гудела пчелиным роем, называя дом нечистым местом, – не в обычае было у местных от родного дома далеко уходить. Мать же надеялась, что хоть младший, один из братьев оставшись, найдет себе тут, в родных местах, жену, детей заведет и все пойдет по-прежнему, как всегда было. Только, однажды и он встал перед ней, склоня голову.
- Отпусти меня, мама. Сердце мое рвется, тянет меня куда-то. Нет мне здесь жизни, и счастья не будет.
Заплакала мать. Стала просить сына остаться. Стала корить его, говорить о поколениях, строивших этот дом, о долге, о памяти. Угрюмо слушал парень слова матери. Понимал, что есть правда в ее словах, но не его это правда. Выслушал все, помолчал, а потом взглянул в глаза матери открыто и прямо:
- Прости меня, мама. Но, знаю, все равно уйду. Без благословения твоего уйду. Пойми, не могу!
Словно рукой стерла мать слезы со своих глаз, печаль с лица. Улыбнулась ласково сыну, коснулась его волос:
- Ну, что же, сынок. Иди! Пусть путь твой будет прямым, а удача крепкой. Найди свое счастье! А братьев доведется встретить, передай им мою любовь материнскую.
И ушла собирать сына в дорогу.
Ранним утром, когда морозный туман поздней осени залил лес вокруг дома белым молоком, проводила мать последнего сына от ворот. Постояла, прислушиваясь, как затихает быстро перестук копыт его коня и вернулась в дом. До полудня прибрала все в доме, протопила печь и вымела угли начисто. Перетрясла все половики, перестелила постели, словно готовя дом для гостей. А когда все закончила, переоделась в чистое платье, кошку выгнала на двор, а работнику, жившему при доме, дала работы не на день, на неделю.
Постояла в последний раз у двери, оглядывая прибранный и теплый дом, поклонилась ему, благодаря за годы, прожитые здесь, и пошла в гору. Пока шла, все думала о том, что теперь люди станут говорить о ней, о гнезде ее, когда и последний птенец улетел. И чем больше думала, тем тверже и решительней был ее шаг по крутому склону: не услышит она больше черных недобрых слов, не станет ловить на себе косых взглядов. Да, плохая она, видать, мать, раз покинули ее дети родные места. Не сумела она их стреножить, привязать. Ну и пусть. Как сложилось, так и есть теперь, и это уже не изменить.
Так дошла мать до самой вершины и встала над обрывом. Черная тоска тяжким камнем тянула ее вниз, туда, где белели глыбы мела, сколовшиеся с древней горы. Посмотрела мать на небо, на солнце, попросила у мира милости к своим детям и шагнула с края в пустоту.
Высок обрыв, да падать вниз – быстро. Только, пока падала мать, озарило ее вдруг, сколь мелки причины ее тоски в сравнении с истинной нуждой сердца. Поняла она в единый последний миг, что все она сделала правильно. Что людская молва черна от страха только. Что не гуси домашние, – вольные птицы выросли в ее гнезде, и бедой было бы держать их, подрезать им крылья. Увидела она, что, не родись когда-то где-то таких же вольных, не пришли бы люди никогда в эти меловые горы. И что обычай предков вовсе не сломан ее детьми, а унесен в другие земли, чтоб там пустить корни и расти.
Рассказывать долго, а падать – быстро. Вспышкой света озарило разум женщины понимание правды ее детей. Раскинула она руки, принимая свою судьбу. Но не руки то были, а крылья. Лишь чуть не коснувшись белых камней под белым обрывом, взмыла к небу темная птица-коршун. Темная, потому что темен был путь, по которому она пошла – к смерти своей. Вырвался крик из груди птицы, – то мать послала последнее благословение своим вольным сыновьям.
Парят коршуны над пологими старыми горами, над меловыми обрывами. Черными тенями парят, пугая домашних кур и гусынь. Отгибает ветер вверх перья на концах их сильных крыльев, словно бы в ликовании распахнутых. И носят они на крыльях знание, что нет лучшего дара матери детям своим, чем свобода быть собой и следовать зову своего сердца.
А место то, где случилась эта история, – то место волшебством наполнено с тех пор. Если кто хочет услышать, о чем же его сердце говорит, чего просит, кто хочет узнать, в чем же его свобода, тому дорога в меловые горы. Там, над белыми обрывами, вглядись в полет коршуна, позови мудрую сердцем мать, – и узнаешь, если не испугаешься людской молвы.