В мещерских лесах когда-то место тайное было. Деревня там пряталась. Ни проезжих дорог, ни пеших тропок туда не вело. Спрятана была деревенька от чужих глаз и чащей лесной, и колдовством хитрым ее жителей. Потому что, жили там люди не простые, особые, – ведающие. Сами они в миру людском бывали, и часто. А к себе если и звали кого, то лишь из себе же подобных, и навсегда уж. В мир же людской жители той деревни приходили скоморохами, – в чудных одеждах, с плясками дурацкими, представлениями да песнями, в коих большинству потеха и смех были, а умным – уроки, знание, мудрость. Скоморохи народ веселили, плату за веселье собирали, покупали то, что им самим нужно было, да исчезали неведомо куда до следующей большой ярмарки.

Парни из той деревни, пока скоморохами на ярмарках плясали-играли, часто жен себе присматривали. Как положит парень на девушку какую глаз, так, после ярмарки, объявится в тех краях уже не в шутовских одеждах, а пригожим молодцем. Найдет уж, не прост ведь, как и чем себя показать, чтоб сердце девичье завоевать. А там уж, то ли родители сами согласятся девушку за него отдать, то ли сбежит с милым девушка из своего дома. Наверняка, дела такие без колдовства не обходились, но это уж и не важно: кто чем живет, тот тем и пользуется. Бывало, конечно, и в своей деревне парни женились. Но, видно, парней там больше, чем девок, рождалось, – на всех не хватало. Да и девушки иной раз уходили в мир себе милого искать. И так бывало. Того только не бывало, чтоб кто-то из ведовского племени женился, или замуж пошел, не за тех, кого они сами выбрали. Впрочем, не всегда выбранные согласными оказывались. Бывало, отказывали.

Так, когда-то, за много лет до времени, о котором рассказ будет, парень из ведовской деревни присмотрел в людском мире девушку. Девушка тоже не проста была, к ведовству способная. Уж как ее парень обхаживал, как околдовывал! И нравился ей сильно, она того не скрывала. Но уйти с ним отказалась наотрез. Скоморох так и ушел, несолоно хлебавши. А девушка та вышла замуж, родила детей, да и внуков дождалась, старясь потихоньку. Младшая ее дочка родами умерла, дав жизнь мальчику, и мальчика этого растила бывшая скоморошья зазноба, больше других внуков любила. Ему-то и рассказала однажды и о скоморохах, и об обычаях их ведовских то, что сама узнала, пока тот скоморох ее уламывал. Рассказала и про то, что среди плясунов девушки, бывает, скрываются. Осталось у бабкиного внука в душе занозой любопытство, хотелось ему ведовскую жизнь вживую посмотреть, в их деревне побывать, да – как? Вот и ходил он на скоморошьи представления, пытался разглядеть, где там девушки. Вроде, если повезет, так, может, и выгорит что-то.

Девушка одна из скоморошьей деревни с родней на ярмарки еще девчонкой ходить стала. То ли никто ей дома не приглянулся, то ли просто любопытства было через край. Ходила, как все девушки той деревни, ряженой, в мужском платье, чтоб за мальчика сойти, от нескромного любопытства в людском миру пряталась. За пестрым кафтаном да размалеванным лицом никто и не присматривался, кто там пляшет на самом деле. Вот ее-то бабкин внук и приметил. Девушка на ярмарке в тех местах часто бывала со своей родней и парень стал на все представления их ходить. Сначала взгляд девушки поймать старался. Потом стал вокруг скоморошьих шатров вертеться. Скоморохи свои шатры в стороне от купеческих обозов ставили. Там, упорный был, и зазнакомился. А дальше уж не задерживался, стал про любовь врать, замуж звать.

Того бабкин внук из бабкиного рассказа не вынес, что врать ведунам бесполезно, они на три метра под землю видят, а уж что у человека на уме и подавно от них не скрыто. Девушка-ведунья сразу узнала цену словам бабкиного внука и его настоящий интерес. Посмешил ее лгун бесстыжий, решила она его наказать. Но сначала, по-честному, попробовала его отвадить. И про то, что не люб, сказала. И про то, что ее замуж взять, это за ней на край света уйти, да, может, никогда домой не вернуться. Разное сказала, по всякому отговаривала. Только парень продолжал свое: что любит ее, что ради нее куда угодно и на что угодно, что жизнь без нее не мила. Ну, раз так упрям, решила девушка, пусть так и будет. И велела ему приходить к шатрам в последний день ярмарки, когда торговля закончится. Пришел бабкин внук в назначенный вечер. Девушка завела его в шатер, налила в чарку чего-то, протянула ему: “выпей на дорожку!” Парень выпил, да тут его сон сморил.

Когда парень проснулся, не смог бы сказать, сколько проспал – может, час, а может и неделю. Только, нет шатра. Лежит он на лавке, под него застеленной. Лавка у стены. Стена бревенчата. Потолок держат тесовые балки, резьбой украшенные. В другом углу печь в изразцах. Стол дубовый на узорчатых ногах, на нем скатерть расшитая раскатана, на скатерти посуда дорогая красивая. Чудеса! От таких чудес стал глазами образ искать, перекреститься, да нет образов в красном углу. Струхнул бабкин внук, да поздновато. Дверь отворилась, девица вошла, та самая. Только теперь уже в девичьем платье. Красивая оказалась. Только, не дала парню размечтаться, и рта раскрыть не дала. С порога сразу все по местам расставила.

- Вот, – говорит, – ты хотел на нашу жизнь поглядеть, к нам в деревню попасть? Ты – здесь теперь. Пока постой тут, в доме моих родителей. Коли есть в тебе что-то от твоей бабки, может, и приживешься. А нет, – как станешь нам в тягость, из деревни прогоним, в лесу сгинешь. Дороги назад отсюда не сыщешь, я предупреждала.

Он хотел что-то про любовь соврать, да запнулся. А она и ждать не стала, – вышла в дверь. Так и остался пока парень в скоморошьей деревне. Сначала все ходил, приглядывался, как они тут живут. Вызывался помочь чем, да на что ведунам его помощь? Дольше объяснять, что к чему, чем самим сделать. Заскучал бабкин внук, затужил. Заметил, что, то много людей в деревне, то уполовинится. Попробовал следить, как они уходят-возвращаются, да разве человечьему глазу за колдунами углядеть? А дороги из деревни, на самом деле, ни одной. Кругом лес стоит нехоженый. Стал пытаться сам дорогу через лес найти, да далеко уйти не решался, все кругами ходил. Иной раз по нескольку дней кружил по лесу, да все к скоморошьей деревне возвращался.

Тяжко стало парню жить. Вроде и не гонят, и от голода не мрет, а только не жизнь это, – на всю деревню у потешных людей посмешище. Нашел он ту девушку, пал ей в ноги, покаялся в своей лжи, взмолился, чтоб домой отпустила. А она ему в ответ:

- Что ты хотел, то получил. Сам видишь, криво твое желание вышло. Нет в тебе того, что в бабке твоей нам подходило. Домой я тебя вернуть не могу. Могу лишь путь прямой тебе в лес направить, а куда уж выйдешь – мне то неведомо.

Согласился парень. Собрался для дальнего пути, и ушел. Долго шел. Видит, лес чуть поредел, и, вроде, деревня за деревьями. Отчаялся, что опять к скоморохам пришел. Да только, в деревне – ни души не видать. Домишки ветхие, серые, ограды покосившиеся, местами завалившиеся вовсе. У скоморохов-то что дома, что вся деревня – как праздничный пряник расписной, а тут – уныло все, вместо садов бурьян, вместо резьбы – червоточины. А за деревней дорога в лес идет. Пошел парень по той дороге. Долго шел, вышел к деревеньке какой-то жилой. Стал людей расспрашивать про свои места, про ярмарки, про скоморохов, а никто ему ничего толком сказать не может. Крутят пальцем у виска, за спиной шушукаются. Никто в дом не позвал странника заночевать, никто еды не предложил. Странным все парню показалось, пугающим. Быстро покинул он это деревеньку и двинулся дальше по дороге. Смеркалось. За лесом услышал шум какой-то, пошел быстрей. Лес расступился, и увидел парень то, от чего рассудок его помутился: по гладкой дороге со страшным рычанием пробегали в обе стороны чудовища с горящими глазами, в утробе чудовищ иногда мелькали головы людей, а вдали на тучах горело мертвенно-желтое зарево.

Странного и странно одетого безумца подобрала милиция. Документов при нем не оказалось, а рассказ его несвязный лишь подтверждал, что у бедняги плохо с головой. Безымянного его передали в конце концов в психиатрическую лечебницу, где он, наверное, и умер уже давно. А вышел он из леса где-то в шестидесятых-семидесятых годах двадцатого столетия.