Девочке было три года. Здесь, в украинской деревне, она проводила лето у своих родичей. Тетка и бабушка – обе работали в больнице через дорогу от дома. Больница, большой помещичий дом, сохранившийся с дореволюционных времен, была окружена парком. Маленький кусочек парка, поднимавшийся от ворот аллеей наверх, к зданию, был ухожен и расчищен. Все остальное свободно зарастало всякой всячиной. В глубине одичавшего парка сохранился маленький круглый пруд, с одной стороны наполовину заросший рогозом и желтыми ирисами. Берег другой стороны, почти всегда в тени то ли каштанов, то ли лип, заплели густые колючие плети куманики. Там стояла круглая беседка. Колонны, державшие крышу, сильно осыпались, обнажая ржавое железо арматуры, когда-то белая балюстрада была разъедена серо-зелеными пятнами плесени и разрушения.

Девочка протоптала тропинку в зарослях рогоза, устроила гнездо из наломанных стеблей и часами сидела на солнышке, слушая пение тишины почти дикого леса.

Солнце раскрасило воду пятнами теней от листвы. В зеркале пруда лежало отражение беседки, дрожащее тонкими линиями путей водомерок… Вдруг тени расплылись и исчезли. Свет стал рассеянным, как будто солнце закрыла дымка.

Девочка вздрогнула, уловив изменение, и подняла голову. Беседка на другой стороне пруда, – белоснежная, без малейших следов разрушения… В беседке сидела женщина. Облокотившись одной рукой на балюстраду, она чуть склонила голову набок, как человек, только что читавший книгу, но отвлекшийся и задумавшийся о чем-то своем. Словно почувствовав на себе взгляд, женщина очнулась от задумчивости и глянула на девочку. Сколько они смотрели друг другу в глаза? Минуту? Две? Больше?… Женщина улыбнулась мягко и кивнула. То ли подтверждая что-то, то ли одобряя. Она была прекрасна! Она не была человеком.

Девочка зажмурилась, а когда открыла глаза, пятна теней лежали на воде, и беседка отражала в темном зеркале свою безнадежную старость.

Через несколько дней после встречи с той волшебной женщиной на пруду, тоже в солнечный день, девочка сидела в саду и лопала ягоды. Вдруг опять изменился свет. Девочка встрепенулась и завертела головой, надеясь увидеть прекрасную даму. Никого не было. Со сливового дерева долетела мелодичная трель. Девочка подняла глаза. На ветке сидела птица. Птица была синей. Совсем синяя голова, сизо-синяя грудка. Глухой синий цвет крыльев был украшен полоской ярко-голубых бисеринок.

Птица перескочила с ветки на ветку, еще пару раз чирикнула и улетела. Свет опять стал ярким.

Зимой, в Москве, мама повела девочку во МХАТ. На «Синюю птицу». Когда девочка поняла, что происходит на сцене, она вскочила и закричала в тишине зрительного зала: «Мама! Мама! Я видела ее! Она прилетала ко мне!».

Девочка сидела в своем гнезде – под кустом черемухи. Она плакала, а рядом сидел старый, очень старый овражник, и тихонечко гладил ее светлые волосы.

Плакала она, потому что опять сегодня приснился тот сон… Он снился ей часто, с самого раннего детства, и она не умела справляться с той тоской, что оставлял этот сон после себя.

Поле… Нет, Скорее, не поле, а степь, бескрайняя степь, выжженная солнцем. В центре этой плоской пустоты что-то стоит.

Тысячи людей с разных сторон бегут к этому «центру». Я бегу вместе с ними и, чем ближе мы к тому, что в центре, тем четче я вижу… не предмет, а тех, кто стоит рядом.

Их лица – такие родные, такие… свои. Совсем не человеческие, совсем чужие тому лицу, что «ношу» сейчас я… Но я знаю их, я хочу к ним….

Невидимый барьер останавливает толпу. Словно на ровном столе степи кто-то начертил циркулем круг. Круг велик и я не вижу людей на противоположной стороне – только неясная полоса. Я делаю шаг вперед, к тем, кто в центре, и барьер пропускает меня.

Я, сначала несмело, потом все быстрее, увереннее, почти бегом в конце, иду к тем, кто в центре. Я ничего не вижу, кроме них. Я пытаюсь всмотреться в их лица и они приближаются, становятся узнаваемыми.

Но вокруг меня, и больше всего сзади, нарастает шум. Шум становится уже ревом. Я знаю, что мне нет дела до этого шума, но он тревожит. Я знаю, что мне нужно идти вперед… не оборачиваясь. Но я оборачиваюсь.

Я вижу толпу, что я оставила, перешагнув барьер. Я вижу лица тех, кого я оставила. Лица? Нет. Кошмарные маски, перекошенные ужасом, с раззявленными ртами… орущие. И среди этих рож, что и лицами назвать уже нельзя, я вижу и свою, тоже искаженную, перекошенную, орущую… . И просыпаюсь. С кошмарной тоской, что опять не дошла.

Девочка плакала. Она хотела к своим. Она хотела домой.